Люди… разыгрывают весь порядок бытия в священной игре.
И в этой игре, и через игру они вновь воплощают представленные события
и помогают тем самым поддержанию мирового порядка.
/Й. Хёйзинга. «Homo Ludens»/
Творчество — это тоже игра, но игра серьёзная, позволяющая силой воображения и интуиции приблизиться к истине, пройти через коридоры воспоминаний и устремиться в будущее. Этот материал — в продолжение рассуждений о натюрморте. Но речь пойдёт не столько о композиции, сколько о том, что в последние десятилетия было внесено нового, какая тенденция стала превалировать в творчестве многих российских и зарубежных художников, совершенно по-разному проявляясь в разных жанрах искусства: личное, философское осмысление бытия, своего места в этом мире, его истории и связи с историей страны, города, своей семьи.
В 1970-е–1980-е годы отмечалось обращение живописцев к образам театра, композициям фресок Ренессанса и т. п. Своеобразная «игра с масками», нарочитая постановочность персонажей и сцен, отсылки к узнаваемым классическим образцам были наполнены глубоким духовным смыслом, настраивали зрителя на серьезный и откровенный диалог с художником. Индивидуальность автора, его тревоги и сомнения выходили на первый план, сюжет становился второстепенным.
Эта тенденция продолжает развиваться и сейчас. Тем интереснее видеть её вариации в искусстве художников, работающих в разных регионах России.
В Гатчине и за её пределами хорошо знают творчество Александра Златкина. Художник-интеллектуал, педагог, его картины — украшение любого вернисажа, встречи с его творчеством всегда с нетерпением ждут ценители прекрасного.
Мы сегодня поговорим о его необычных натюрмортах. Для кого-то этот жанр — необходимая учебная работа над композицией. Кто-то передаёт своё восхищение красотой природы и различных форм материального мира.
Александр Златкин:
— Несколько композиций со скрипками, с ними у меня много историй было… Ранняя работа — та, где она одна, на тёмном фоне. Как-то я увидел скрипку, мальчик её ещё в футляр не убрал. «Подожди, подожди!» Взял её в руки — такой красоты старый инструмент… Потом она мне приснилась. И стал компоновать, делать разные варианты со скрипкой.
В традиции натюрморта воплощать размышления о вечном и бренном. Но во многих композициях Александра Ефимовича есть ещё одна вдумчиво проработанная тема, связанная с личным переживанием истории, людских судеб, жизненных обстоятельств. Изображения фотографий реальных людей из прошлых лет, знакомых и незнакомых. А рядом — предметы, которыми они возможно пользовались, листы записей, сделанных их рукой. Это — живопись, где кистью объединены фрагменты, как кусочки воспоминаний. Это — память, которая сейчас с нами, и без которой нынешнее существование невозможно.
Реальность переплетается с воображением, происходит превращение «чистого воспоминания» в образ. Александр Златкин удивительным образом затронул сложнейшую философскую тему современности: соотношения памяти и художественного моделирования образов воспоминания.
Память виртуальна, субъективна, но она является мощным стимулом для создания картины настоящего и будущего и ориентиром для репрезентации своего сознания и видения времени. Она складывается в том числе из фотографий и обрывков записей, бронзовых подсвечников и букетов полевых цветов, даже из классических изображений известных лиц.
Александр Златкин:
— Я составляю тематический натюрморт, который посвящён определенной эпохе и подбираю те предметы, которые то время или те события представляют. Натюрморт со статуэткой Павла — это образ Гатчины того времени. Поэтому там предметы, характерные для того времени. Совершенно определенный момент истории города. Но Гатчина и сейчас — чудесный город. Просто я пока ещё не взялся за… передачу Гатчины XXI века. Лет через пятьдесят…
Если я пишу натюрморт, который посвящен определенному времени, то я и собираю предметы, близкие к этому времени. И бывает, лежит у меня рамка от какой-то фотографии. И я начинаю думать: что за человек в этой рамке был, человек или люди… И начинаю представлять… У меня есть работа, «Бабушкин шкаф», где изображены дедушка и бабушка моей жены, Надежды. Они — архангельские. Я сделал композицию, которую вставил в дверцу буфета. А буфет как раз этих бабушки и дедушки. Он простоял десятилетиями в этом старом доме. Буфет был покрашен. И я стал корщеткой снимать эту краску, и открылись старые слои покраски, сколько этот буфет за его долгую жизнь красили. И я их не стал удалять, а сделал так, чтобы эти слои проступали один сквозь другой.
Родство «вспомненного» с «изображенным» на картинах Златкина предстаёт пронзительно осязаемым, незнакомые нам лица открывают в памяти события уже нашей личной истории, семейной или коллективной, то, что мы любили и продолжаем любить и счастливы путешествию, пусть и воображаемому, в ту атмосферу. Окончательный образ формирует не художник, а зритель, и каждый раз этот образ неповторим и индивидуален.
Александр Златкин:
— В мастерской стоит триптих, где я использовал резные филенки от шкафов, которые я нашел там же, в деревне. Они ярких цветов, какие использовали в деревне: красные, синие…, и я решил все это использовать. Написал портрет деревенской семьи, причём это люди, которых я знал. Работа должна была называться «Дом». Не «Люди», не портрет, а именно дом. Потому что всё это — часть дома.
Особые рамы, которые использует художник — дверцы шкафов, спинки стульев или кресел, багеты зеркал — появляются в его мастерской зачастую случайно. Но их использование добавляет к теме памяти важный нюанс. Современные живописцы далеко не всегда трепетно относятся к оформлению своих работ: тонкая бюджетная окантовка, а иногда холст остаётся и вовсе просто натянутым на подрамник («покупатель сам выберет багет по своему вкусу»). А ведь рама во все времена была одним из самых значимых элементов организации пространства. Неважно, архитектурного или живописного. Это — граница другого мира, место остановки. Вспомните, как мы интуитивно останавливаемся в проёме дверей, в арке перехода из одного зала в другой. Портал дверцы шкафа, как это волшебно ни звучит, активно «работает» на зрителя и на замысел автора.
Александр Златкин:
— Начиналось всё… Я ясно помню, с чего началась эта история со старыми рамами, некоторые даже XIX века… Мой сосед принёс старые дверцы от шкафов: «Ну, ты с этим что-нибудь придумаешь». Они лежали у меня в мастерской, наверное, не менее пяти лет, не знал, что с ними делать. А потом придумал. Вынул оттуда филенки и использовал как рамы. Получился триптих, который я назвал «Последняя осень», посвятил А. С. Пушкину. То есть, представил, что это — шкаф Пушкина. И что стоит в пушкинском шкафу за этими дверцами. Взял предметы, которые с этой эпохой связаны. Как будто это — его шкаф. А потом пошли рамки от зеркал, спинок стульев, кресел…
Это любовь. Понимаете, я люблю дерево. И смею надеяться, что иногда дерево ко мне тоже неравнодушно. Поэтому у меня действительно к дереву особое отношение. Я видел, как мой архангельский тесть рубит, а архангельские мастера — это просто песня. И тоже захотел научиться так работать топором.
В заключение вспомним слова замечательного французского философа, интуитивиста, лауреата Нобелевской премии Анри-Луи Бергсона из книги «Материя и память»: «Воображать — не то же самое, что вспоминать… образ как таковой, не соотнесёт меня с прошлым, если только я не отправлюсь в прошлое на его поиски, прослеживая тем самым то непрерывное поступательное движение, которое привело его от темноты к свету»[1].
Натали ЛАМОНТ, искусствовед
[1] Henri-Louis Bergson. Matière et mémoire. Paris. Ancienne librairie Germer Baillière et Cie, 1896. P. 245.
Оставить комментарий